«Лана спала для карьеры то с учителем физики, то с преподавательницей английского» — автор хулиганского романа хотела встряхнуть Алматы

20 октября 2014, 6:28

Татьяна Дельцова

Лиля Калаус говорит, что Алматы не хватает хулиганского искусства. Филолог по образованию, работавшая преподавателем русского и латыни, редактором, корректором, координатором программ благотворительного фонда, в нашем интервью говорит о казахстанской литературе и ее проблемах. 

«Молодость, о как ты высокомерна! Как снобски заносишь ты главу свою к небесам, не постигая, что вот эти старые калоши, эти земляничные обмылки с бородавками и ишиасом, эти отвратительно хекающие и харкающие вонючие старики ещё что-то соображают своим иссохшим от виагры и гепарина мозгом. Ничего, молодость, лет, эдак, через пятьдесят ты изменишь свое мнение…»

У нас в гостях главный редактор журнала «Книголюб», писательница Лиля Калаус. И это была — ее цитата.

— Вы были координатором проектов в фонде Сорос-Казахстан, работали в школе учителем русского языка и литературы, возглавляли журнал Книголюб и даже преподавали латынь. Но главное – это все-таки писательство?

– Конечно. И это никогда не было для меня секретом. Просто были периоды в жизни, когда я морочила себе голову. Может, я домохозяйка, может – мать, может – учитель.

— И все-таки писатель?

– Да. От этого не уйдешь. И я очень счастлива. Какое-то время я считала себя поэтом, потом романистом.

— Поэтом можешь ты не быть, но гражданином быть обязан?

– Да. Сейчас только проза.

— Вы написали «Роман с кровью» в соавторстве с Диной Гороховой. Недавно вышедшая детская книжка «В поисках золотой чаши» написана вами совместно с Зирой Наурызбаевой. Для чего вам нужен соавтор? Одна голова хорошо, а две – лучше?

– Это главное. А потом, соавторство дает возможности, которых одинокий автор лишен. Это возможность посмотреть со стороны глазами другого человека. Обсудить, поиграть. Соавторство с Гороховой было в молодости, когда мы только нащупывали свой стиль. Слово – она, слово- я.

— Ильф и Петров в юбке? Тогда мне интересно, где голова Калаус, а где – Гороховой в «Романе с кровью»?

– Это как вязание крючком в тандеме. Потом Дина охладела к этому. Просила убрать свое авторство.

— А как же старая шутка: «Я хотел стать Богом, а стал только Шекспиром. Кем же станете вы, если хотите стать всего лишь мной?»

— Мы расстались не только в соавторстве, но и в жизни. А что касается соавторства с Зирой, то оно интересно в этом возрасте. Обсуждаем детали. Она пишет, я редактирую. Я пишу, она редактирует.

resize

Презентация книги «Приключения Бату и его друзей», написанной в соавторстве с Зирой Наурызбаевой.

 — Говоря о соавторстве, вспомним о двойном дне. «Лана Малиновская была человеком с двойным дном. Свой первый аборт она сделала в 15 лет. Пьянки на богатых дачах со взрослыми мужчинами объясняла либо спортивными сборами, либо выездом на картошку. Для карьеры спала: то с учителем физики, то с проректором КазПи, то с преподавательницей английского. Позднее Ланка вовсе оставила работу, целиком отдавшись светской жизни под чутким руководством Яна Карловича Лайдаса, нефтяного магната, задумчивого холостяка и потомственного алкоголика». Из книги «Роман с кровью». Ее соавтор – Лиля Калаус — у нас в студии. Лиля, образы вампиров и морально разложившихся людей – это дань моде, пародия на голливудские ужастики или истина?

– Все вместе. Плюс мое личное пристрастие к мистике, к жанровой литературе. После развала Союза на книжных полках появилось множество литературы, которую мы раньше не видели. Это Стивен Кинг, мистика, мрачная готика, кровавые детективы. И вот мы набросились на все это. Первое, что пришло в голову, написать про наш город. Мы решили написать вампирский роман, похулиганить, чтобы взбодрить этот город. Многие называют Алматы «городом застегнутым на все пуговицы». Город, где мало хулиганства в искусстве.

— И вам это удалось. Кстати, о скучных, но серьезных вопросах. Каково быть русскоязычным писателем в Казахстане? В условиях треязычия на русскую литературу упал спрос?

– Русскоязычная литература, созданная казахстанскими авторами, никогда не пользовалась большим спросом. И речь не идет о качестве и писателях. Но я не об этом хочу сказать. Об отсутствии внятной культурной политики на государственном уровне, которая бы учитывала вопросы книгоиздания и литературы.

— Думаете ли вы переводить ваши книги на казахский язык?

– Замечательный вопрос. В такой многонациональной стране, как наша, перевод в системе изданий должен стоять на первом месте. А у нас школа переводчиков загибается, невостребованная. Есть авторы, пишущие и на русском, и на казахском, но принципиально не переводящие свои книги.

— Почему?

– Нужны деньги. С издательствами авторы не работают. А если автор нашел деньги, далее — непросто найти хорошего адекватного автора. И снова нужны деньги на издание.

— Когда книги Набокова переводились на французский язык, он мог сам контролировать этот процесс, поскольку достаточно хорошо владел французским языком. Ты не думала выучить казахский?

– Все время об этом думаю. Буду учить.

— Будем учить вместе.

– Тем более, что Зира имеет отношение к проекту изучения казахского языка через эпос «Кобланды батыр». В сети есть люди, которые прошли такое обучение. Книга «В поисках золотой чаши» сейчас переводится. У нас есть хороший спонсор. Этот человек является главой фонда, помогающего больным детям.

— В первой половине прошлого года из Казахстана эмигрировало 13 тысяч человек. Марат Шибутов – представитель Ассоциации приграничного сотрудничества, назвал причины переездов: специалисты не могут найти применение своим навыкам, нет достойной оплаты, растет недовольство качеством жизни, особенно в медицине и образовании. А три года назад вы тоже собрали узелки и уехали в Россию вместе детьми. Какие у вас были причины?

– Семейные. Мы хотели воссоединиться с семьей мужа. А моя причина, которую я тогда не озвучивала – это кризис среднего возраста. Раньше я думала, что это тема для анекдотов, пока сама его не пережила и не осознала. Мне хотелось изменить не только город проживания, страну, но и имя, фамилию, национальность – все.

— И получилось реализовать себя в России как писателя?

– Нет. Это скорее связано с моей личной позицией. Я маргинал. При всем том, что я общаюсь, социализируюсь, встречаюсь с читателями, я не продвигаюсь. А в литературном сообществе важна коллегиальность. Поэтому создаются школы, направления. Мне комфортно быть одной. И когда я стала общаться на Facebook, я поняла 90% моих читателей – казахстанцы. Для них я пишу, значит, надо  возвращаться.

— А Вам хотелось нецензурно вырузиться, когда вы поняли, что все вокруг не так, как хотелось бы?

– Нет, конечно. Употребление нецензурной лексики в быту – это одно. Если говорить о литературе, были соблазны, и есть даже пару текстов, где я себе позволяла употребление нецензурной лексики. Это был такой опыт, который я должна была получить. И я не откладывала эти тексты, а публиковала их в интернете. Я несколько лет пыталась освоить этот литературный прием. И поняла, что я в этом не нуждаюсь. Мой текст ничего от этого не приобретает и не теряет.

— То есть мат – не самое сильное место в Вашем творчестве?

– В моем — нет. Но есть люди, которые делают это виртуозно. Просто шокируют.

— А что Вы думаете по поводу нового закона в России, который запрещает нецензурно выражаться в СМИ, театре, кино и литературе?

– Как литературовед, как филолог могу сказать: в литературе – народной или мировой – основное направление не нуждается в таком приеме, как мат. И правильно. Речь идет о книгах, которые стоят в школьной библиотеке, изучаются детьми. Но кроме магистральных направлений, в литературе есть и маргинальные, в которых мат и нецензурная лексика как несущая стена. Главный текстообразующий прием. Не могу не привести в пример моего любимого Венечку Ерофеева «Москва. Петушки». Если убрать этот мат или хотя бы попробовать заменить слова отточиями, надломится весь текст. Так как он построен на игре этих слов.

— По мнению российского филолога Анатолия Баранова, общий запрет на мат нужен, но не на уровне законодательства, а на уровне общественного договора. И распространяться он должен только на СМИ и на публичные выступления. «В противном случае, литература потеряет очень мощное средство выражения чувств и эмоций». Вы согласны с тем, что русский мат силен именно благодаря табуированию и запрет помогает сохранить эмоциональный заряд этих слов?

– Согласна. Вообще история матерных слов и нецензурной лексики безумно интересна. Я одно время проводила исследования, маты образовывались от совершенно невинных слов.

— Ну-ка, какой-нибудь невинный корень?

– Насколько можно в рамках нашей программы произнести слово «хер». Это название буквы, которой сейчас не существует в русском алфавите. Она заменяла целое слово. Это были первые шаги цензуры. И постепенно эта буква сама стала восприниматься, как запретное слово.

— Фонд последней надежды» – одна из ваших известных работ в жанре фэнтези. За гротесковыми портретами служащих, сценами заседаний и совещаний некоторые читатели узнали реальных людей, реальную жизнь, реальный благотворительный фонд, где вы работали. Прототипы уже отреагировали на появление этого произведения?

– Они отнеслись к этому хорошо, с юмором и пожимают мне руку.

— А какие у Вас планы на будущее. Снова искать «фонд последней надежды» или «запасной аэродром в другой стране»?

– Я приехала надолго, надеюсь навсегда. Опыт с переездами не был бесследным. Хочу состояться у себя на родине. Собираемся написать продолжение детской книжки, основанной на мифологии. И хочу дописать свой роман «Фонд последней надежды». Хотя и первую часть мне издать не удалось.

— Здесь бы мне хотелось пожелать вам Ахматовской гармонии, чтобы выражаясь словами российского культуролога Бориса Парамонова, было где и чем жить. И чтобы у вас была великая страна обитания. И на этой высокой ноте можно было бы и закончить, но, как говорит наш Нохрин – хрен вам — у меня есть еще вопросы. Например, мне интересно, как вы организуете свой рабочий день? Если ли у Вас какие-то требования к самой себе, предположим, написать столько страниц в день?

– Я работаю по рецепту Стивена Кинга. Нужно написать не меньше 4 страниц и прочитать 4 страницы из другой книги. Но 4 страницы написать – это много. Не всегда получается.

— А как же вечерний комплекс йоги?

– Ты еще вспомни про фигурное катание и игру на балалайке. Конечно, времени ни на что не хватает. А еще я – мама.

— В интервью французским журналистам писатель Владимир Набоков признавался, что встает между 6-7 часами утра, берет в руки тонко наточенный карандаш и пишет, стоя перед своим аналоем вплоть до 9 часов утра. Затем он легко завтракает, просматривает почту, бреется, принимает душ и совершает с женой прогулку по набережной Флери в Монтрё. В районе полудня у него ланч и короткая сиеста, а – затем – снова работа вплоть до ужина. В наших условиях, писатель, тем более – женщина,- может позволить себе такой график?

– Нет, конечно. И бабочек я не ловлю.

— Лиля, я желаю вам двужильности. Успевать все по дому, воспитывать детей и писать свои взрослые и детские книги. А еще я хочу сделать обращение к Вашему муж: «Муж, постирай рубашку, вскипяти чайник, а еще лучше купи жене посудомоечную машину».

-С вами была Дельцова.

 


Динара КУЛАКПАЕВА. /Вечерняя Астана/

Трудно ли быть детским писателем в век Интернета и гаджетов? Почему у нас в стране никак не появится яркий герой из книжки, достойный  подражания? Как мифы и легенды своего народа помогают окрепнуть детскому сознанию?

Эти и другие вопросы мы задали известной писательнице и литературному редактору Лиле КАЛАУС во время одного из ее приездов в Астану.

Для детей пишут гении

— Как вы находите  своего читателя в наше время, когда достаточно открыть YouTube и без остановки смотреть мультфильмы? Что скрывать, семейные походы в книжные магазины за детской литературой почти перестали быть традицией.

— Мы живем в мире визуальных впечатлений. Дети все чаще переключаются на комиксы, компьютерные игры,  мультфильмы. Но детским писателям всегда было трудно, и даже тогда, когда не существовало ничего, кроме книг. Ребенок — это читатель, которого невозможно обмануть. Если ему неинтересна книга, он просто бросит ее. На мой взгляд, настоящий детский писатель — человек, близкий к гению. У него должны быть особые качества личности, может быть, простодушие. Все детские писатели немного со странностями, конечно, в хорошем смысле этого слова. Они искренние, и дети им верят. Более того, талантливая детская литература интересна и взрослым. Позволю себе несколько эгоистичный пример. Мы с замечательной писательницей культурологом и публицистом Зирой НАУРЗБАЕВОЙ написали книгу «В поисках Золотой чаши. Приключения Бату и его друзей». Юные читатели встретили ее с восторгом, и сегодня продолжение истории ждут не только дети, но и их родители. Мы с Зирой приняли это в качестве комплимента. Правда, сначала немного удивились. Потом поняли, что это знак признания, когда книга увлекает не только детей. И мы с коллегой стали вспоминать классические образцы — Винни Пуха, Алису в Стране чудес, истории о которых любят и взрослые. Так что талантливые детские книги универсальны. Они интересны разной возрастной аудитории.

То, что с развитием Интернета и технологий, визуального способа познания мира вытесняется чтение, — это факт. В таком случае писатели становятся не нужны, а это в корне неправильно. Любая информация передается через текст. Если у человека нет навыка к чтению, никакой видеоряд не поможет.

— Многие знаменитые сказочники черпали сюжеты для повестей из детских воспоминаний. О чем должен помнить ваш коллега, начиная работу над рассказом или повестью?

— Писать для детей — высшее счастье. И это не просто слова. К такому выводу я пришла спустя годы творческих исканий. Кстати, никогда не позиционировала себя как детского писателя. Для меня было немного странно несколько лет назад понять, что я — детский писатель.

Дети очень открыты в плане энергетики. Работать с ними интересно и увлекательно, у них всегда очень много идей. Они удивляют необычностью мышления, смелостью.

Тернистый путь к изданию книги

— Вопрос, далекий от лирики. Насколько выгодно быть в Казахстане детским писателем? Автор книг о Гарри Поттере Джоан РОУЛИНГ стала единственной женщиной Великобритании в списке миллиардеров Forbes за 2007 год. Первые шесть книг были переведены на 64 языка и распроданы тиражом  325 миллионов книг. Может ли в Казахстане профессия писателя приносить ощутимый доход?

— Не скажу, что в этом аспекте детский писатель чем-то отличается от обычного. Проблемы заработка и выпуска книг характерны для всех наших коллег, пишущих в самых разных жанрах. Думаю, в вопросах книгоиздательства в нашей стране нужна системная поддержка. В Казахстане весь процесс издания книг развивается не по классической модели. Как это устроено? Писатель приходит в издательство с просьбой опубликовать его книгу. Ему говорят: приносите деньги на издание. Он со скрипом находит средства, свои или спонсорские. Издатель печатает книгу и говорит: забирайте! А кто же будет ее продавать? Ему отвечают: с книжными магазинами договаривайтесь сами. В итоге писатель открывает ИП, потому что с частными лицами книжные магазины не работают, и вместо того, чтобы погружаться в творчество, занимается бухгалтерией и финансовыми отчетами.

У нас нет книжной рекламы

—  В Казахстане многие авторы лично рекламируют свои книги, пишут о них в соцсетях, распространяют среди знакомых. Тогда как в других странах выходу в свет книги предшествует целая рекламная кампания.

— А у нас писатель отдает книгу в книжный магазин, и она там чаще всего не продается. Просто стоит на полке, потому что о ней никто не знает. В стране совершенно нет книжной рекламы. А как выглядит этот процесс в классическом виде? Автор издает книгу, ездит с ней по всей стране. Он — живая реклама своего издания. Такие туры включают в себя встречи с разными аудиториями, это для писателя большое счастье и радость. Он чувствует себя  нужным своему читателю. Я много лет была редактором литературного журнала и видела, как люди просто теряли интерес к творческому ремеслу. Никто не читает книги таких писателей,  денег в семью он не приносит.

Стоит признать, что некоторые магазины хорошо относятся к отечественной литературе, стараются поставить ее на полки  поближе. Но все равно это бизнес. Настоящая хорошая литература не для всех. Нужно приучать детей к хорошим книгам, развивать у них литературный вкус. Разве сегодня кто-то объясняет людям, что стоит читать, а что нет?

Детям нечего читать!

— Казахский фольклор очень богат на различные сказания, легенды и сказки. Многие взрослые не имеют представления о них, не говоря о детях. Как можно изменить ситуацию?

— Хочу сказать, что ни я, ни Зира (соавтор книги «В поисках Золотой чаши». — Ред.) никогда не занимались детской литературой. И однажды Зира мне говорит: а ведь нет нормальной книги, которая бы рассказывала о нашей мифологии, о культуре, и чтобы она была интересна детям. Есть прекрасная повесть «Меня зовут Кожа» Бердибека СОКПАКБАЕВА. И все. Поэтому мы с Зирой и решили сами написать детскую книгу. Не скажу, что она нас озолотила. Книга издана в 2014 году и до сих пор тираж не распродан. Она продается, но очень медленно. Получить прибыль практически невозможно. Но мы все равно сейчас заканчиваем продолжение.

Мы должны знать, что читают наши дети. Чтобы они жили здесь и сделали в будущем что-то для своей страны. Дети должны знать мифологию своего народа, сказки. А сегодня для подростков нет подобной литературы ни на русском, ни на казахском языках.

В прошлом году обладательницей литературной премии «Рух» стала девочка, написавшая рассказ на казахском языке в стиле фэнтези. Это прецедент. Мы ради, что появился «Рух», но таких литературных премий должно быть не менее десятка. Сегодня в Алматы работает открытая литературная школа. Пожалуй, это единственная организация, которая занимается подготовкой писателей. Там есть всевозможные курсы писательского мастерства, переводов. Я веду курс «Малая литературная форма» и удивляюсь, как много талантливых людей приходит к нам в школу, они пишут необыкновенно, интересно и так по-разному.

Почему стал популярен «Идиот»?

— Многие ждут, что придет время и появится современный экранный герой, такой же обаятельный, как Кожа, первоначально герой повести.

— Мы можем на это только надеяться. Мы несколько лет с Зирой пытаемся продвинуть свой проект (экранизация книги. – Ред.). Переносить в кино героев книги — непременное условие для популяризации не только кино, но и литературы.

Несколько лет назад в России сняли сериал «Идиот» с Евгением МИРОНОВЫМ в главной роли. И знаете, исследователи книжного рынка были изумлены — Федор ДОСТОЕВСКИЙ стал самым покупаемым в российских книжных магазинах. Парадокс. Тоже самое было с Михаилом БУЛГАКОВЫМ  после выхода сериала по мотивам знаменитого романа «Мастер и Маргарита». Все это указывает на важность в современном мире экранизации книг. Я бы просмотр отдельных полезных фильмов включала в школьную программу, потому что ребенка трудно приучить к чтению. А если он посмотрит одну серию из «Гарри Поттера», можно его заинтересовать, сказав, что за кадром осталось много интересного. И у детей глаза загорятся. Кино и литература находятся в одной связке. Они должны дополнять друг друга.

17.07.2018

 

Ссылка http://vechastana.kz/lilya-kalaus-priuchajte-detej-k-horoshim-knigam/


Опубликовано: 14 Октября 2015 Автор: Анна ГОНЧАРОВА | Алматы

Роман в рукаве

Писательница Лиля Калаус понимает, что обрести популярность в Казахстане на литературном  поприще почти невозможно. Наших авторов не знают, их книжки выходят мизерными тиражами, в магазинах их сваливают на самые дальние полки. Желание заниматься писательством в нашей стране сродни неопасному психическому расстройству. С этим трудно жить, оно не кормит, не утешает, не продвигает… Одно лишь «мелочь, а приятно» – в конце октября в свет выйдет новая книга Калаус «Пиньята».

По словам Лили Калаус, каждый мало-мальски уважающий себя писатель постоянно находится в депрессии. Депрессия для него – это все равно что вода для рыбы. Ты постоянно задаешься вопросами: «Кто меня читает? Зачем все это? А вдруг я – графоман?». Это состояние усугубляется пониманием того, что люди в целом стали гораздо меньше читать. Что там говорить, когда даже собственных детей невозможно заставить взять в руки книгу.

книга.jpg

– Каждый раз, когда я вижу, как мои дети часами смотрят аниме или убивают время за компьютерными играми, мне становится ужасно грустно, – говорит Лиля. – А ведь мы живем в квартире, забитой книгами. Мой папа всю жизнь собирал библиотеку, и в советские времена книжного дефицита у меня был такой выбор, что мне завидовали даже учителя. Когда начинаю думать об этом, хочется закатить скандал, потребовать, чтобы дети немедленно все вырубили и схватились за «Одиссею капитана Блада», например. А потом я вдруг вспоминаю, что сама сижу в «Фейсбуке» или за телесериалом...
– Отчаялись привлечь детей к чтению или продолжаете делать попытки?

– Они уже взрослые, 13 и 18 лет. Читают время от времени, но совершенно мимо моих советов и рекомендаций. То ли мои любимые книжки их действительно не заводят, то ли они таким образом взрослеют, попирая родительские вкусы. Я уговариваю, пересказываю в лицах, пляшу, декламирую, угрожаю, шантажирую, выворачиваю руки и душу. Вдруг одумаются?

– Можете представить свою жизнь без писательства? Чем еще способны заниматься? 

– Боюсь, ничем. Раньше я страдала из-за того, что занимаюсь черт знает чем: ни славы, ни денег. Считала себя лузером. А потом как-то подумала: стоп! – а ведь я всю жизнь делаю только то, что мне нравится. Плохо ли, хорошо ли – не важно. Многие ли могут этим похвастать?

– Сколько книг вы уже написали?

– У меня всего две изданные книги: «Роман с кровью и другие повести» и «В поисках Золотой чаши. Приключения Бату и его друзей». В ноябре выйдет третья, «Пиньята», это сборник рассказов – смешных и грустных. Из того, что осталось в компьютерных папках, можно издать книгу стихов, книгу эссе, книгу повестей. Ну и конечно, у меня в рукаве спрятан роман, как у всякого графомана.             

– Вы зарабатываете писательством? За чей счет издается ваша новая книга?

– В основном я зарабатываю текстами: статьи, сценарии, редактура. Книгу издаю сама, но по подписке в социальных сетях. Я объявила подписку весной, в результате собралась сумма, которая примерно на треть покрыла издательские расходы. И это грустно, потому что денег у меня мало, а еще надо кормить семью. Но я все равно решила издать «Пиньяту». Может быть, какую-то часть вложений верну продажами, но особой надежды нет. Писательство само по себе дохода принести не может. Только если ваше имя не раскручивает серьезное издательство, вкладывая в это хорошие деньги. В России есть авторы, которые, будучи в топе, могут зарабатывать исключительно книгами. Таких наберется человек десять в общей сложности. В Казахстане подобный расклад в принципе невозможен, наши издательства такими проектами не занимаются. Так что аудитория моя, в основном, в социальных сетях. Я наработала ее года за три…

– Как раскупается книга «В поисках Золотой чаши...», выпущенная в соавторстве с Зирой Наурзбаевой в прошлом году?  

– Тираж не раскупили. Книжка красивая, детям нравится, более того, она очень своевременная и полезная, потому что создана на основе казахской и тюркской мифологии. Но мы вынуждены сами продавать книгу, а это тяжелая работа. Почти бессмысленная. Магазины не берут на реализацию или берут экземпляров десять. Самим по городу ходить с пачками книг? Куда могли, мы уже пробились. Были интервью, презентации, творческие вечера, передачи на телевидении, выступления на радио. Что делать дальше, я не знаю. Очень хотим издать эту книгу на казахском языке. Есть перевод. Но все упирается в отсутствие интереса со стороны издательств, а спонсоров искать очень трудно…

– Как далеко простираются ваши амбиции: стать известной в Казахстане, в России, в мире?

– Амбиции мои простираются на сотни мегапарсеков. Конечно, хочется всего: и славы, и денег, и премий, и бестселлеров, и переводов, и увлекательных поездок за границу за счет приглашающей стороны. Но главное – чтобы люди читали и радовались. Чтобы читали запоем, со слипающимися глазами, боясь выпустить книгу из рук, чтобы с ужасом ждали последней страницы. Я не знаю, как пишутся бестселлеры, но мне очень хочется попасть в обойму, выйти на широкого читателя. Кстати, я записалась в литературную школу «Хороший текст». Это школа Татьяны Толстой и многих других замечательных современных русских писателей. Прошла конкурс, меня приняли. Может, учеба в этой школе меня как-то взбодрит? Денег на оплату я пока не нашла. Но не прекращаю поисков. 

 

Ссылка на интервью https://express-k.kz/news/kultura/roman_v_rukave-56841

 


Вышла в свет вторая книга приключений Бату:

"ПРИКЛЮЧЕНИЯ БАТУ И ЕГО ДРУЗЕЙ В СТРАНЕ БАРСАКЕЛМЕС".

 

batu2 2cov

 

Презентация продолжения "Бату" - "Приключения Бату и его друзей в стране Барсакелмес" в Алматы 28 октября в 12.00 в Детская библиотека им. Сапаргали Бегалина

В Астане 29 октября в 15.00 в Қазақстан Республикасының Ұлттық Академиялық Кітапханасы.

Принимаются заказы на книги: 
• по телефону (WhatsApp): +7 777 830 5468
• по почте : Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Стоимость первой книги - "Приключения Бату и его друзей. В поисках Золотой чаши"   - 3000 т.

Стоимость второй  книги -  "Приключения Бату и его друзей в стране Барсакелмес"   - 3500 т.

ОПТОВЫМ ПОКУПАТЕЛЯМ - СКИДКА!

Доставка по Алматы 500 т.

Высылаем почтой по Казахстану и миру.


Калаус Иероглиф обл ф 350

Ссылка на сайт:

http://kalaus.tilda.ws/ieroglif

Принимаются заказы на книги: 
• по телефону (WhatsApp): +7 777 830 5468
• по почте : Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

Стоимость первой книги - 2000 т.

Доставка по Алматы.

Высылаем почтой по Казахстану и миру.


Разумеется, о вкусах не спорят. Я, во всяком случае, стараюсь не спорить о своих вкусах. Скажем, я отчего-то не люблю шторы. Причем, эта нелюбовь не совсем искренняя. Разглядывая чужие интерьеры в гостях, журнале или ленте фейсбука я шторы умеренно уважаю.  Вполне могу оценить их размах, цветовую гамму, фактурность и влияние на уют в доме. Но только не в моем. Вот такой казус. И где бы я ни жила, – штор на моих окнах отродясь не было.

Муж и дети выли и валялись у меня в ногах, требуя красоты и психологического комфорта, коими, по их мнению, обладают эти нелепые куски ткани. Но я была непреклонна. Жалюзи – черт с ним, пожалуйста, но только в мое отсутствие и чтоб я потом не слышала, что «ручка отломалась и они назад не крутятся», чтоб даже не слышала!

Жалюзи, конечно, шторам не ровня. Так, паллиатив. Бывают еще всякие смешные циновки – любопытные штучки, но для меня уже слишком. Мой идеал – открытое всем ветрам окно, светящиеся прозрачнейшие огромадные стекла, желательно, в пол.

И сама же я чую в этом абсурдном желании открыться чужим взорам некую червоточинку. В лучшем случае – дикая наивность (дескать, кому видно – тому и стыдно и вообще порядочный человек в чужие окна заглядывать не станет). А в худшем… Ну ладно, окна без штор – это все же не плащ на голое тело, не будем, как говорится, преувеличивать.

Может быть, эта нелюбовь к шторам – частный случай ненависти к китчу? Во времена моего детства и юности в домах средней руки шторы были почти всегда самодельные. То есть, вначале надо было «достать матерьял» - и тут мало что зависело от условного заказчика, который обычно бледнел, кланялся, прижимая к груди заверченный в серую бумагу пухлый пакет, задом выходил из полуподвального складского помещения, в темноте загадочных коридоров семь раз ушибал колено с начинающимся артрозом о какие-то чугунные ящики, и только дома, благоговея, снимал бумажную кожуру с дивного блатного фрукта – «матерьяла». Натурально, если «матерьял» попадался зеленый, то и обои следовало искать «в тон», тоже по блату, а когда уж он мог подвернуться – знал только Гермес Иваныч Попандопуло, седой жестокий бог товароведов, в окровавленной тоге, сшитой из смет и квитанций, с тремя рядами акульих золотых зубов, с заложенным за ухо обгрызенным алмазным карандашиком, разъезжающий на абаке красного дерева с упряжью из семнадцати помощников продавца…

В общем, если обои, «стенка», чешская люстра, цветной телевизор, палас и книжный шкаф с декоративной «Всемиркой» собирались-таки под сенью новехонькой «двушки» с балконом, кухня шесть на семь, то грех было не вынуть заветный «матерьял» и не пошить из него шторы.

Тут бывало два варианта. Первый: хозяйка неплохо шила сама и являлась счастливой обладательницей швейной машинки, возможно, даже с ножным приводом. В таком случае безобразные, помпезные, безвкусные пылесборники, которые потом годами украшали ее квартиру, были прострочены ровно и аккуратно.

И второй: хозяйка шить не умела. Тут появлялась «вилка». Либо отвратительные пылесборники были прострочены криво, либо их шили на заказ (см. первый вариант).

Ну не знаю, может, мне не повезло с друзьями и родственниками, а может, осколок зеркала троллей однажды вонзился в мой глаз и навеки отравил мне счастье созерцания штор, но никогда, ни в одном доме, включая и родовое гнездо, не видела я ничего хорошего на окнах.

Чем вычурнее топорщились тюлевые балдахины, чем пышнее раскидывал ломти плоти тяжелый бархат, чем ярче сиял матовый блеск щупалец шелка – тем более убогой выглядела обстановка советской квартиры. Жуткие багровые ковры, заживо прибитые к стенам. Щедро полированные ДСП-монстры гарнитуров… Раздвигающиеся в ночи со зловещим скрипом квадратно-гнездовые столы, шифоньеры, похожие на трехместные гробы… Крабовидные стулья, на которых полагалось сидеть только гостям четыре раза в год – 7 ноября, 8 марта, 1 мая и сдвоенные для экономии дни рожденья папы и мамы… Массивное, с кистями, испанское покрывало также - четыре раза в год - камнем ложившееся на их супружеское ложе, благоухая ароматом морилки для тараканов…

Стандартной высоты потолок выдавливал из квартиросъемщиков последние капли благоразумия, и они, стеная, влезая в кассу взаимопомощи и межродственные заемы, покупали путевки в ГДР или Венгрию – чтобы привезти оттуда недостающий элемент паззла «благополучная советская семья» - набор разноцветных фужеров с эмалевыми розочками по бортам. Последний фужер из этого набора был разбит рукою моей дочки два года назад, и она вздохнула с облегчением (надо сказать, эстетвкусом ее бог не обидел) – и долго не могла понять, почему я так горько плачу над осколками маленького уродца.

Лишь одно воспоминание, связанное со шторами, с маниакальным упорством возвращается ко мне.

Шторы в спальне, те самые, криво простроченные. Но совсем не помпезные и не пошлые – бедная моя мамочка, конечно, испытывала понятное увлечение позднесовковым лжебарокко (сервиз «Мадонна», железный подсвечник и блондинистое пианино «Беларусь» под выжженным на досочке силуэтом Баха), но шить совсем-совсем не умела. Желанные рюшечки и складочки не давались ей, и мамины шторы были просто длинными полосами ткани, подвешенными «цапками» к железной штанге. Но зато каков был «матерьял»!

Мягкий сливочно-желтый фон и на нем – густое сияние редких осенних листьев-лепестков, тоном чуть выше основного. До сих пор при мысли о родном доме перед глазами сразу же возникает этот трепетный отсвет, призрак адского азиатского солнца, которое беснуется там, снаружи, в сорокаградусной жаре, а здесь, в маминой комнате – только легкое слюдяное золото, и полумрак, и прохлада, и тишина, и одиночество, и любимая книжка…

Когда мама занялась обустройством обожаемой дачи, подряхлевшие, но не утратившие мягкого очарования золотистые шторы перекочевали туда. Не очень ровно укороченные, они украсили маленькие окна дачного домика, заодно не позволяя алчным взорам дачных воришек проникать внутрь помещения, к стратегическим запасам засахаренного варенья, недосоленных помидоров, обрезанных валенок, галош с алым развратным нутром, тюков почти новой страшно изношенной одежды, брикетов киселя и сухого горохового супа, пакетов манки, пшенки, порченой жучком вермишели и подшивок «Комсомольской правды» за полстолетия.

Потом прошло много лет. Страны распадались и воссоединялись, валюты били в небеса искристыми фонтанами, рождались дети, таяли иллюзии молодости, подкрадывались болезни. Шторы висели. Умерла мама, а мы продолжали ездить на дачу, будто прикованные к ней невидимыми цепями любви и жалости. Отец старел, впадал в чудачества, внуки росли, жизнь рычала и хищно скалилась нам в лицо. Шторы висели. Они были уже почти прозрачны от частых стирок и своего многолетнего бдения. Они были как паутинки с золотой пыльцой ушедшей эпохи на обтрепанных швах. Но они висели…

А потом папа познакомился с одной женщиной – очень милой и даже чрезвычайно приятной во всех отношениях, и хорошо, и разумеется – ему же скучно и грустно, а мы все скоро разъезжаемся по разным городам, и что ему одному куковать, а она такая заботливая и замечательная, и даже местами веселая и компанейская, короче говоря, оп-ля – и на дачу уже ездить не надо. То есть, можно, но не стоит. То есть, приезжайте, дети, это же ваша дача, ну, то есть, и ваша тоже. И мы всегда ждем и так далее. В смысле, очень рады гостям, только предупредите, чтобы мы никого больше не пригласили, а то у нас тут шашлыки намечаются и все такое.

…Перед отъездом, перед тем самым «большим» отъездом, когда меняешь в своей биографии все, включая и паспортные данные, я так и не смогла заставить себя попрощаться с дачей. Ну что – дача. Всего лишь домик с зеленой крышей, всего лишь хоббитская норка, в которой почти тридцать лет жил законсервированный горным воздухом призрак детства.

И папа привез мне с дачи прощальный подарок. Букет полудиких ромашек, пахнущих бензином. Кривые ромашечьи стебельки предусмотрительно обернуты влажной тряпочкой. Что-то знакомое было в этой выцветшей тряпице… Что-то страшно важное и… Лепестки, и солнечный свет, и холодный чай с молоком, и полонез Огинского из дома напротив, и жвачка из Луна-парка, и громкий плеск арыка, и веселая белка, скачущая с ветки на ветку в старый парк мимо нашего окна. И прерывистая пулеметная очередь швейной машинки «Зингер», за которой сидит мама, с ее носа сползают очки, а строчка на будущей шторе непозволительно забирает вправо…

Нельзя горевать о вещах. Вещи служат, стареют и умирают, как солдаты на посту. Их смерть всегда геройство. И о прошлом горевать тоже нельзя. Прошлое – как вампир, тянет из тебя соки. Пока о нем думаешь - сил на будущее уже не хватает.

И вообще – горевать не стоит. Если, конечно хочешь быть здоровым. Надо с головой погружаться в хаос вселенной, которая только прикидывается гармоничным выверенным механизмом, а на самом деле так и норовит подставить ножку и злобно хохотать над твоим привычным падением.

Мои попытки объяснить ненависть к шторам детскими и взрослыми психотравмами – нелепы. В этом лучшем из миров ничто не имеет точной причины, зато может вызвать целый ворох непредсказуемых следствий. И если я не пытаюсь отгородиться от сущего при помощи какой-то пестрой ерунды на железной палке, а смело гляжу в лицо подступающей бездне сквозь беззащитную оправу моего окна – что ж, наверное, я не так уж глупа и труслива, как о себе думаю.

Нет, во внешнем мире опоры искать нельзя, там все меняется, там все перетекает друг в друга и ежечасно друг друга предает и продает. Остается опираться на что-то внутри себя, как учит нас шизоанализ.

…Золото внутренних штор. Оно оберегает и защищает. Оно скрывает то, что не хочется вспоминать, и напоминает о том, что люблю.

На окнах моей души с годами выросли саблезубые решетки. Но янтарный отблеск тихого счастья все еще можно уловить за их оскалом…

Главное, чтобы стекла всегда были чистыми.


Мы их так называли. Они давно повадились ходить в нашу типографию. Еще со времен первого ризографа и первых визиток на цветной бумаге, которым я рубила головы на маленькой сердитой гильотинке. Это были старые (как мне тогда казалось) люди самого простого пошиба. Может, бывшие сантехники или кладовщицы. Они сновали по городу, как муравьи в пчелиных шмотках – в корпоративных желтых футболках и кепках. Соты и пчелиные морды свисали с логотипа их богоугодной сетево-маркетинговой артели.

Много, много тогда было идиотов. Одни пели по вечерам в бывших кинотеатрах мантры на корейском, другие – ловцы человеческих животов – распространяли вокруг себя зловоние похудательных израильских порошков. Третьи всюду таскали несессеры с липкой экологичной косметикой, как папа Карло – шарманку. А тинтаристы имели выражение лица благостное и сосредоточенное. Потому что не баловством занимались, а крепили алхимический брак черного воска и пчелиного молока, суливший богатырское здоровье и бесконечную жизнь, тонусу которой позавидовал бы и сам Н. Фламель, выточивший когда-то свой каменный лотос, впоследствии прославленный Дж. Роулинг.

Заказы у них были скромные, но постоянные. Пятьдесят визиток раз в полгода. Зато тинтаристов было много, и на запах первого немедленно являлась остальная перепончатокрылая шушера. Жужжа и шевеля усами, влетала туча в типографию и зависала под потолком. И пока я распечатывала и резала визиточный товар, туча обволакивала мужа моего, И.В. Буншу, директора типографии и калифа моей души, будто он был медом намазан. Тинтаристы были очень вежливы, но невыносимо нудны. Вывести их из типографии было невозможно ни химическим, ни алхимическим путем. Не работал даже противотараканный карандаш «Машенька». Они рылись в тумбочках, травили анекдоты пьяному печатнику, забивались в щели между стеллажами с готовой продукцией, прятались в туалете, одна тетка, по-моему, поселилась в шкафу с типографскими кальками, которые потихоньку грызла, как моль.

Вскоре тинтаристы перешли на следующий круг существования. Переварив свой скудный эмбриональный желток, некоторые из них вылупились из личинок и стали куколками. Куколки носили желтые портфели с каталогами и каждую фразу начинали со слов «наш продукт». Они говорили басом и заказывали по сто визиток в месяц плюс рекламные листовки на бумаге цвета непроходимости кишечника.

Время шло, типография росла, у нас уже было два пьяных печатника и целый дизайнерский отдел, мы выпускали книги и журналы, кипела литературная псевдожизнь, первый ризограф был продан детской библиотеке, и наши офсетные станки сверкали челюстями, как муравьиные львы на страже свободы слова… А тинтаристы все таскались к нам, все хлопали своими проспектами и пускали в глаза свой желтушный порошок, звеня витаминными шариками-драже. Кое-кто из них сменил окрас и выбился в имаго. Такие ездили на тематических желтых ладах-калинах и требовали ламинации визиток.

Я говорила мужу: давай их прогоним, а? Достали. Разом обрубим эту склизкую паутину. Все равно заказы у них копеечные. Бунша улыбался в бороду доброй улыбкой и отвечал: «Ну зачем ты так? Тоже люди, пусть их. Что нам, визиток жалко?». Я злилась.

Потому что бог тогда с прищуром на меня посмотрел и начал накачивать жиром, как футболист – мяч. Меня разнесло по всем сторонам света, а природная лень и любовь к вкусной хавке дискредитировали любую схему похудания. С гербалайфами я бороться научилась. Они от меня отлетали, как перловка от стенки солдатского барака. А тинтаристы были слишком глупые, давишь их давишь, а они по-прежнему прутся по старому маршруту, даже не оборачиваясь на изуродованные тела своих собратьев на бортике арыка.

Вот вам пример. Сижу я как-то в главном офисе (комнатушка на три стола – директорский, бухгалтерский и мой), что-то такое редактирую возвышенное, статью про семиотическую концепцию Умберто Эко, кажется. И тут в дверь вползает здоровенная имаго – тетка с усами, в прошлой жизни нянечка в дурдоме или санитарка в детсаду, на ней трикотажное платье в черную и желтую полоску, голову туго облепила бейсболка, от чего фасеточные глаза слегка вылезают из орбит. И жужжит насчет визиток. Ну я, натурально, отдаю указание нижестоящим товарищам (сама я в ту пору уже отошла от дизайна визиток и гильотины) и продолжаю вчитываться в брехливый текст статьи про Эко. А тетка-имаго села напротив и буровит меня взглядом. Наконец, не выдерживает:

- А вы похудеть хотите?

Я говорю:

- Нет.

Бунша хмыкает, бухгалтерша ныряет в сейф. Тетка всплескивает надкрыльями:

- Да как же так! Вы же молодая женщина! Надо же следить! Вас же замуж никто не возьмет!

Бунша хихикает, бухгалтерша с бульканьем пьет чай. Я отвечаю:

- Да и черт с ними, мужьями. На кой они?

- А как же… А детки?.. Деток не хотите?

Бросаю взгляд на фотку мальчика и девочки и лживым голосом говорю:

- А я детей не люблю. Ну их. Мне и так хорошо, хочу халву ем, хочу – пряники…

В комнате устанавливается молчание. Бунша не любит шуток насчет детей. Суеверная бухгалтерша тоже не одобряет. Цитату не узнает никто. А тетка вдруг вскакивает, пощелкивая суставами и надкрыльями, трепеща волосками по всему корпусу, бренча жалом и пуская слезу.

Желтый портфель вскрыт, из брюха его текут проспекты, сыплются оранжевые и цвета говна драже, свисают кишечные ленты пластырей и примочек, с чавканьем падает мумиё, и журчит медленная, как кровь динозавра, многоцветная река меда – от залипания матки, от волос из носа, от гнойного пупка, от сгорания легкого, от тяжелого храпа, от Киева, дядьки и бузины…

Грубо прерываю монолог тетки:

- Да я бы конечно. Такие средства у вас замечательные. Но у меня – аллергия на мед.

И вот тогда я услышала его. Тот самый, интриговавший с самого детства, волнующий и непостижимый крик простреленной навылет волчицы. Прошу прощения у читателей, чужая млекопитающая метафора на секунду перебежала дорожку насекомым аллюзиям.

Это кричала тетка-имаго, с ужасом глядя на меня сквозь растопыренные пальцы обеих коричневых рук.

- Да как же! Как же вы живете… Без меда… – наконец шелестнула она.

- Эх, - пригорюнилась я. – Разве это жизнь? Сами видите, - и я кивнула всеми своими подбородками на экран с проклятой статьей про экотерроризм.

Бунша, хрюкнув, выбежал из офиса. Бухгалтерша уронила в чайник мелкий смех. Тетка надолго умолкла. Я, гордясь собой, быстро расправилась с семиотикой и перешла к облепленному кладбищенской тиной мемуару о визите тов. Кирова в г. Алма-Ату, пестрящему «троцкистским сифилисом», «бациллами зиновьевской заразы» и «моровыми язвами правых уклонистов». Доброго здоровьица автору, как говорится.

А тетка все молчала. Какая у них там следующая стадия после имаго? Развоплощается, что ли? Сейчас кааак вылупится из нее бабочка божественной красоты, которой снится, что она китайский император, которому снится, что он бабочка, которую рисует гениальный художник, и чей единственный день жизни – оправдание всем кровавым продуктам сетевого маркетинга человечьей истории…

Но конец времен не настал, имаго со скрежетом дернулась на стуле, захлопнув третий глаз и лазейку в нирвану.

- Я знаю, в чем проблема, - сказала тетка, сильно накренившись в мою сторону. – Вы ели неправильный мед. Который делают неправильные пчелы.

Теперь уже я заткнулась. И просто глазела на нее, размышляя – это сознательное цитирование в рамках дискурса постмодернизма – или просто пузырь человеческой глупости, гулко пукнувший из глубин подсознания? А тетка тем временем поведала о бескрайних полях вереска, разбитых тинтаристами под Ростовом-на-Дону (я потом четыре года жила в этом славном городе и все искала эти руины духа, но так и не нашла), о новейших медоносных породах мясо-молочных пчел, вывезенных из амазонской сельвы и любовно скрещенных с отечественной саранчой. О мегалитрах целебного пчелиного молочка, переливающихся в подземных хрустальных бассейнах под Краснодаром…

- И от этого-то меда у вас никакой аллергии не будет, клянусь! Наш продукт…

Но на этих словах я пришла в сознание и вытолкала тетку из типографии. Пьяный резчик глумливо кинул ей вслед колоду криво нарезанных желтых визиток.

…Ах, тинтаристы. Может, вы все еще где-то бродите, бренча на своих жвалах песни Лепса, горестно пукая и оставляя за собой дорожки из желтого драже? Невыносимо грустен восход солнца в октябре. Пчелы постепенно впадают в летаргию, разбодяженный китайским сахаром мед реализовывается мелкими партиями через знакомых в соцсетях, оранжевое солнце едва проглядывает сквозь паутину веток и багрец листвы.

Молодость, кто отрубил тебе голову сердитой гильотинкой?..


ХОРОШО ТЕМПЕРИРОВАННЫЙ КАДАВР

Мы встретились после долгой разлуки. Так, как будто и не ссорились. Ты повела меня в свой дом, почему-то в подвале, но мне понравилось – много места, странная мебель, полумрак. Мы рассказывали друг другу о том, как растут наши дети, о том, как уходят близкие. Мы плакали. Потом стали вспоминать старые проделки. Всякие смешные случаи, истории про дураков, перескакивая на пересказ фильмов и книг. Калейдоскоп разговора крутился все быстрее, кусочки цветного стекла – осколки анекдотов и сплетен, - брызгали светом, мы хохотали, и снова перешли на свой птичий язык. Почти тридцать лет дружбы – станешь и эмпатом, и телепатом. Гомеопатические дозы пафоса прибавляли кум грано салис, и мы наслаждались потоком сознания, как всегда, забыв о времени и делах.

А потом мы вышли на улицу, наверное, ты пошла меня провожать. И я сказала: ну почему так? Где же ты была, почему не звонила? А я почему не звонила тебе? Все вышло ужасно глупо, поссорились из-за ерунды… Нет, не из-за ерунды, сказала ты, мудро улыбаясь. Ты ведь бездарна и глупа, твои типа рассказы – стыд, позор и ахтунг. Ты идиотка, трусливая и беспомощная, сказала дальше ты, и с сожалением вздохнула. А потом продолжила: мне стыдно читать твою фигню, боже, как я в тебе ошиблась, мне казалось, есть в тебе что-то, два-три текста, которые достойны, а теперь вижу – ты бездарь и сука… Ты мелодично засмеялась – и только тут я поняла, что я – (во сне) и что ты – (во сне). И что ты – это не ты, а я, все та же я, и я говорю не с тобой, а с кадавром, созданным моим же собственным подсознанием. Потому что в жизни ты никогда не смеялась мелодично. Ты смеешься, как каркаешь «невермор». Ты злобно щуришься, ты из тех, кто с наслаждением пинает того, что поскользнулся. Ты ревнива и завистлива, а еще – ты не понимаешь всех этих сюсю-мусю, девичьих дружб, дружеских откровений. Ты тролль от рождения, и самое яркое воспоминание моей юности – наша драка в университетской аудитории, в присутствии двадцати студентов и преподавателя, когда я била тебя по щекам, а ты вцепилась когтями в мою грудь. И еще, как-то ты пырнула меня швейной иглой за то, что я пришла в гости без предупреждения.

Запах сирени ударил в нос, сердце стукнуло и, кажется, встало. Ты махала мне рукой, как порождение Соляриса, растворяясь в тумане возле небритой елки. А я медленно просыпалась и думала «Как ужасно, что это всего лишь сон. Господи, как хорошо, что это сон!»

Руки ржавого Терминуса все еще стучат в память «Кто здесь? Кто здесь?» А нету никого.

Только полное собрание сочинений Лема, фильм «Тиль Уленшпигель», недочитанный том «Унесенных ветром», кривая улыбка Тарантино и органная фуга Баха, однажды услышав которую, ты закричала: «Выключи! Выключи немедленно!! Больно слушать…».


Курсы литературного мастерства

Воскресенье, 20 октября 2019 14:11 Автор

ЛИТЕРАТУРНЫЕ КУРСЫ ЛИЛИ КАЛАУС

 

kurs2


1. «ЛИНИЯ ЖИЗНИ». Офлайн-курс для начинающих авторов. Изучаем жанры,
виды композиции, литературные приёмы. Делаем первый шаг в профессию!
Продолжительность: 2 месяца, 1 занятие в неделю.


2. «ЮНЫЙ ПИСАТЕЛЬ». Офлайн-курс для детей и подростков. Пишем сказки,
фэнтези, детективы. Развиваем фантазию и навыки сочинительства!
Продолжительность: 2 месяца, 1 занятие в неделю.


3. «ТЕКСТО». Онлайн-курс для всех желающих. Группа работает в скайпе по осо-
бой программе, включающей основы арт-терапии

Продолжительность: 2 месяца, 1 занятие в неделю.

4. Индивидуальные консультации. Проводятся еженедельно в скайпе, работа над
конкретным проектом: пишем вместе повесть, роман, мемуары, блог, рассказы или эссе.

Записывайтесь на литературные курсы и консультации:
• на сайте: https://kalaus.kz
• по телефону (WhatsApp): +7 777 830 5468
• по почте : Этот адрес электронной почты защищён от спам-ботов. У вас должен быть включен JavaScript для просмотра.

 

01

 

02

 

03

 

04

 

05

 

06

 

07

 

08

 

09

 

 

 

 


YouTube Лили Калаус

Воскресенье, 20 октября 2019 14:04

Страница 1 из 2

Обо мне

aboutme mФилолог, писатель, блогер, литературный редактор, сценарист, радиоведущая, преподаватель литературного мастерства.

С 2001 по 2014 гг. была главным редактором литературного журнала «Книголюб».

Член Союза писателей Казахстана. Председатель Совета по русской литературе и литературным связям Союза писателей РК.

facebook