Золото внутренних штор. Попытка шизоанализа. Эссе.

Разумеется, о вкусах не спорят. Я, во всяком случае, стараюсь не спорить о своих вкусах. Скажем, я отчего-то не люблю шторы. Причем, эта нелюбовь не совсем искренняя. Разглядывая чужие интерьеры в гостях, журнале или ленте фейсбука я шторы умеренно уважаю.  Вполне могу оценить их размах, цветовую гамму, фактурность и влияние на уют в доме. Но только не в моем. Вот такой казус. И где бы я ни жила, – штор на моих окнах отродясь не было.

Муж и дети выли и валялись у меня в ногах, требуя красоты и психологического комфорта, коими, по их мнению, обладают эти нелепые куски ткани. Но я была непреклонна. Жалюзи – черт с ним, пожалуйста, но только в мое отсутствие и чтоб я потом не слышала, что «ручка отломалась и они назад не крутятся», чтоб даже не слышала!

Жалюзи, конечно, шторам не ровня. Так, паллиатив. Бывают еще всякие смешные циновки – любопытные штучки, но для меня уже слишком. Мой идеал – открытое всем ветрам окно, светящиеся прозрачнейшие огромадные стекла, желательно, в пол.

И сама же я чую в этом абсурдном желании открыться чужим взорам некую червоточинку. В лучшем случае – дикая наивность (дескать, кому видно – тому и стыдно и вообще порядочный человек в чужие окна заглядывать не станет). А в худшем… Ну ладно, окна без штор – это все же не плащ на голое тело, не будем, как говорится, преувеличивать.

Может быть, эта нелюбовь к шторам – частный случай ненависти к китчу? Во времена моего детства и юности в домах средней руки шторы были почти всегда самодельные. То есть, вначале надо было «достать матерьял» - и тут мало что зависело от условного заказчика, который обычно бледнел, кланялся, прижимая к груди заверченный в серую бумагу пухлый пакет, задом выходил из полуподвального складского помещения, в темноте загадочных коридоров семь раз ушибал колено с начинающимся артрозом о какие-то чугунные ящики, и только дома, благоговея, снимал бумажную кожуру с дивного блатного фрукта – «матерьяла». Натурально, если «матерьял» попадался зеленый, то и обои следовало искать «в тон», тоже по блату, а когда уж он мог подвернуться – знал только Гермес Иваныч Попандопуло, седой жестокий бог товароведов, в окровавленной тоге, сшитой из смет и квитанций, с тремя рядами акульих золотых зубов, с заложенным за ухо обгрызенным алмазным карандашиком, разъезжающий на абаке красного дерева с упряжью из семнадцати помощников продавца…

В общем, если обои, «стенка», чешская люстра, цветной телевизор, палас и книжный шкаф с декоративной «Всемиркой» собирались-таки под сенью новехонькой «двушки» с балконом, кухня шесть на семь, то грех было не вынуть заветный «матерьял» и не пошить из него шторы.

Тут бывало два варианта. Первый: хозяйка неплохо шила сама и являлась счастливой обладательницей швейной машинки, возможно, даже с ножным приводом. В таком случае безобразные, помпезные, безвкусные пылесборники, которые потом годами украшали ее квартиру, были прострочены ровно и аккуратно.

И второй: хозяйка шить не умела. Тут появлялась «вилка». Либо отвратительные пылесборники были прострочены криво, либо их шили на заказ (см. первый вариант).

Ну не знаю, может, мне не повезло с друзьями и родственниками, а может, осколок зеркала троллей однажды вонзился в мой глаз и навеки отравил мне счастье созерцания штор, но никогда, ни в одном доме, включая и родовое гнездо, не видела я ничего хорошего на окнах.

Чем вычурнее топорщились тюлевые балдахины, чем пышнее раскидывал ломти плоти тяжелый бархат, чем ярче сиял матовый блеск щупалец шелка – тем более убогой выглядела обстановка советской квартиры. Жуткие багровые ковры, заживо прибитые к стенам. Щедро полированные ДСП-монстры гарнитуров… Раздвигающиеся в ночи со зловещим скрипом квадратно-гнездовые столы, шифоньеры, похожие на трехместные гробы… Крабовидные стулья, на которых полагалось сидеть только гостям четыре раза в год – 7 ноября, 8 марта, 1 мая и сдвоенные для экономии дни рожденья папы и мамы… Массивное, с кистями, испанское покрывало также - четыре раза в год - камнем ложившееся на их супружеское ложе, благоухая ароматом морилки для тараканов…

Стандартной высоты потолок выдавливал из квартиросъемщиков последние капли благоразумия, и они, стеная, влезая в кассу взаимопомощи и межродственные заемы, покупали путевки в ГДР или Венгрию – чтобы привезти оттуда недостающий элемент паззла «благополучная советская семья» - набор разноцветных фужеров с эмалевыми розочками по бортам. Последний фужер из этого набора был разбит рукою моей дочки два года назад, и она вздохнула с облегчением (надо сказать, эстетвкусом ее бог не обидел) – и долго не могла понять, почему я так горько плачу над осколками маленького уродца.

Лишь одно воспоминание, связанное со шторами, с маниакальным упорством возвращается ко мне.

Шторы в спальне, те самые, криво простроченные. Но совсем не помпезные и не пошлые – бедная моя мамочка, конечно, испытывала понятное увлечение позднесовковым лжебарокко (сервиз «Мадонна», железный подсвечник и блондинистое пианино «Беларусь» под выжженным на досочке силуэтом Баха), но шить совсем-совсем не умела. Желанные рюшечки и складочки не давались ей, и мамины шторы были просто длинными полосами ткани, подвешенными «цапками» к железной штанге. Но зато каков был «матерьял»!

Мягкий сливочно-желтый фон и на нем – густое сияние редких осенних листьев-лепестков, тоном чуть выше основного. До сих пор при мысли о родном доме перед глазами сразу же возникает этот трепетный отсвет, призрак адского азиатского солнца, которое беснуется там, снаружи, в сорокаградусной жаре, а здесь, в маминой комнате – только легкое слюдяное золото, и полумрак, и прохлада, и тишина, и одиночество, и любимая книжка…

Когда мама занялась обустройством обожаемой дачи, подряхлевшие, но не утратившие мягкого очарования золотистые шторы перекочевали туда. Не очень ровно укороченные, они украсили маленькие окна дачного домика, заодно не позволяя алчным взорам дачных воришек проникать внутрь помещения, к стратегическим запасам засахаренного варенья, недосоленных помидоров, обрезанных валенок, галош с алым развратным нутром, тюков почти новой страшно изношенной одежды, брикетов киселя и сухого горохового супа, пакетов манки, пшенки, порченой жучком вермишели и подшивок «Комсомольской правды» за полстолетия.

Потом прошло много лет. Страны распадались и воссоединялись, валюты били в небеса искристыми фонтанами, рождались дети, таяли иллюзии молодости, подкрадывались болезни. Шторы висели. Умерла мама, а мы продолжали ездить на дачу, будто прикованные к ней невидимыми цепями любви и жалости. Отец старел, впадал в чудачества, внуки росли, жизнь рычала и хищно скалилась нам в лицо. Шторы висели. Они были уже почти прозрачны от частых стирок и своего многолетнего бдения. Они были как паутинки с золотой пыльцой ушедшей эпохи на обтрепанных швах. Но они висели…

А потом папа познакомился с одной женщиной – очень милой и даже чрезвычайно приятной во всех отношениях, и хорошо, и разумеется – ему же скучно и грустно, а мы все скоро разъезжаемся по разным городам, и что ему одному куковать, а она такая заботливая и замечательная, и даже местами веселая и компанейская, короче говоря, оп-ля – и на дачу уже ездить не надо. То есть, можно, но не стоит. То есть, приезжайте, дети, это же ваша дача, ну, то есть, и ваша тоже. И мы всегда ждем и так далее. В смысле, очень рады гостям, только предупредите, чтобы мы никого больше не пригласили, а то у нас тут шашлыки намечаются и все такое.

…Перед отъездом, перед тем самым «большим» отъездом, когда меняешь в своей биографии все, включая и паспортные данные, я так и не смогла заставить себя попрощаться с дачей. Ну что – дача. Всего лишь домик с зеленой крышей, всего лишь хоббитская норка, в которой почти тридцать лет жил законсервированный горным воздухом призрак детства.

И папа привез мне с дачи прощальный подарок. Букет полудиких ромашек, пахнущих бензином. Кривые ромашечьи стебельки предусмотрительно обернуты влажной тряпочкой. Что-то знакомое было в этой выцветшей тряпице… Что-то страшно важное и… Лепестки, и солнечный свет, и холодный чай с молоком, и полонез Огинского из дома напротив, и жвачка из Луна-парка, и громкий плеск арыка, и веселая белка, скачущая с ветки на ветку в старый парк мимо нашего окна. И прерывистая пулеметная очередь швейной машинки «Зингер», за которой сидит мама, с ее носа сползают очки, а строчка на будущей шторе непозволительно забирает вправо…

Нельзя горевать о вещах. Вещи служат, стареют и умирают, как солдаты на посту. Их смерть всегда геройство. И о прошлом горевать тоже нельзя. Прошлое – как вампир, тянет из тебя соки. Пока о нем думаешь - сил на будущее уже не хватает.

И вообще – горевать не стоит. Если, конечно хочешь быть здоровым. Надо с головой погружаться в хаос вселенной, которая только прикидывается гармоничным выверенным механизмом, а на самом деле так и норовит подставить ножку и злобно хохотать над твоим привычным падением.

Мои попытки объяснить ненависть к шторам детскими и взрослыми психотравмами – нелепы. В этом лучшем из миров ничто не имеет точной причины, зато может вызвать целый ворох непредсказуемых следствий. И если я не пытаюсь отгородиться от сущего при помощи какой-то пестрой ерунды на железной палке, а смело гляжу в лицо подступающей бездне сквозь беззащитную оправу моего окна – что ж, наверное, я не так уж глупа и труслива, как о себе думаю.

Нет, во внешнем мире опоры искать нельзя, там все меняется, там все перетекает друг в друга и ежечасно друг друга предает и продает. Остается опираться на что-то внутри себя, как учит нас шизоанализ.

…Золото внутренних штор. Оно оберегает и защищает. Оно скрывает то, что не хочется вспоминать, и напоминает о том, что люблю.

На окнах моей души с годами выросли саблезубые решетки. Но янтарный отблеск тихого счастья все еще можно уловить за их оскалом…

Главное, чтобы стекла всегда были чистыми.

Обо мне

aboutme mФилолог, писатель, блогер, литературный редактор, сценарист, радиоведущая, преподаватель литературного мастерства.

С 2001 по 2014 гг. была главным редактором литературного журнала «Книголюб».

Член Союза писателей Казахстана. Председатель Совета по русской литературе и литературным связям Союза писателей РК.

facebook